Древний, заросший овраг за окраиной леса Йортедал. Местные стараются не упоминать его имя вслух, называя просто “падью”, “тенью за деревьями” или “там, где не ходят”. Даже охотники туда не забредают — звери туда не идут, птицы там не поют.
Склоны оврага крутые, покрыты льдом и снежной крошкой, спуск опасен, особенно в пургу. На дне — тишина, искажённая эхом, и запах вечного холода.
Деревья здесь не растут, только голые корни, пробившие скалы. Всё будто застыло в ожидании чего-то.
В самом центре — старая окосившаяся хижина, полузасыпанная снегом. Кажется, что она давно заброшена, но у двери нет сугроба.
Доски стены почернели, дверь висит косо. Иногда кажется, что изнутри идет слабый дым, хотя печи там нет. Это логово карги бьёр, и, быть может, оно было здесь ещё до деревни.

Холодный, зимний, глухой северный лес, покрытый толстым слоем снега. Окружает деревню со всех сторон. Местами деревья стоят плотно, почти вплотную друг к другу, в других — образуют просеки и провалы, где ветер бьёт сильнее. Постоянные метели, вьюги, сильные порывы ветра сбивают с пути, затрудняют передвижение. Видимость часто ограничена, особенно ближе к сумеркам. В лесу почти не слышно птиц, но порой в отдалении можно различить завывания, скрипы, шорохи — то ли ветки, то ли животные. При большой внимательности можно заметить следы волков, иногда свежие, иногда перекрытые снегом. При неосторожности или невезении — легко наткнуться на стаю. Если углубиться в лес за пределы тропы, легко потеряться — особенно в снегопад. Но если знать, куда идти, или повезёт — можно выйти к краю оврага, где лес внезапно обрывается вниз. Там, внизу, в углублении оврага среди снега и чёрных коряг, стоит полусгоревшая, погасшая хижина, на первый взгляд — старая и заброшенная. Спуск туда возможен, но трудный, особенно в плохую погоду.

Небольшой, бедный, но основательно выстроенный городок на севере, среди снега, гор и хвойных лесов. Жители живут тяжело, но по-своему крепко: дома каменные, грубые, с высокими черепичными крышами, покрытыми снегом и наледью. Узкие витражные окна, стрельчатые арки, тёмные балки, местами с подпорками — всё выглядит холодно, строго, но добротно. Местами здания почернели от сырости и времени.

Через весь Улвкант течёт узкая, тёмная река — зимой она наполовину скована льдом, местами трещит, местами покрыта снежной коркой. Над рекой перекинуто несколько мостиков: крытые деревянные и открытые каменные. Все они украшены грубыми резьбами, на некоторых висят колокольчики или обереги от злого глаза. По ночам мосты скрипят от мороза, а в воде подо льдом будто что-то шевелится.

Улицы замощены неровным камнем, поросшим инеем. Сугробы собираются у стен домов, а между ними протоптаны узкие тропы. Через улицы натянуты верёвки — чтобы не сбиться с пути в пургу. Тут пахнет дымом, сырым камнем, мехом и наваристой похлёбкой. Повсюду — скрип снега под сапогами, завывания ветра в арках и редкие голоса, гулко отражающиеся от стен.

Богатства нет, изысков нет — только нужное. Всё подчинено выживанию. Башенка церкви, лавки ремесленников, охотничья мастерская, таверна, ратуша, лечебница, библиотека. Каменные дома с узкими дворами. За таверной — общественная баня и выложенные камнем источники, где отдыхают жители, если не хотят париться в парилке. Люди ходят в плотных, меховых накидках, с настороженными взглядами. Чужаков встречают с холодной вежливостью, в которой нет дружбы, но и нет угрозы — если сам повода не дашь.

Улвкант — не украшение на карте, а сжавшийся от холода живой узел, укрывшийся в снегах.
Тут держатся — и не жалуются.

Единственное по-настоящему живое место в Улвканте по вечерам. Каменное здание, выстроенное прочно, с толстыми стенами и тяжёлой деревянной дверью, в которую зимой почти всегда вбит сугроб. Внутри — тепло, тесно, пахнет дымом, жиром и брагой.

Центр зала занимает массивный каменный камин, у которого всегда кто-то греется. Жар от него сильный, запах копоти и горелых поленьев висит в воздухе постоянно. Крепкие дубовые столы, скамьи и стулья грубо сколочены, но служат уже десятилетиями. Пол выложен тёмным камнем, местами тёплым от труб, и натёрт сапогами до блеска.

По стенам — деревянные полки, заставленные резными фигурками: волки, медведи, олени, лошади, странные чудища с рогами и клыками. Их вырезает местный столяр Олаф. Всё это можно купить. Здесь же сушатся пучки трав, баночки с чаями, вареньем и снадобьями от травницы. Запах в помещении густой и тяжёлый: дым, хмель, ягоды, чай, жир, смола, хвоя.

За широкой барной стойкой — ряды бутылок и бочек с местными настойками, сбитнем, брагой, ягодным самогоном, снадобьями на травах. Всё перегнано или выменяно у знахарки. Над стойкой, на стене, висит голова оленя — в шутку Хельга называет её «мой бывший муж».

Таверной управляет Хельга — пышногрудая, краснощёкая вдова с громким голосом, грязноватым юмором и цепким хозяйским взглядом. Бывает груба, но к своим — с огоньком. По залу бегает её двенадцатилетняя дочка Фрига: рыжая, худенькая, неуклюжая, вечно что-то роняет и лезет туда, куда не просят.

На втором этаже — четыре простые комнаты для постояльцев. По несколько деревянных кроватей в каждой. Голые каменные стены, меховые подстилки, низкие своды. Без уюта, но чисто и тепло. На третьем — жилая комната самой Хельги с дочкой.

Позади таверны — каменная пристройка с баней и горячими источниками. Баня топится так, что, войдя, можно лишиться чувств — парной пар, хвойный дух, веничные веники по стенам. Купаются все вместе, без деления на мужчин и женщин — так принято. Снаружи, в каменном дворе — огороженные тяжелым, серм камнем естественные горячие ключи. В них сидят, выпивают, спорят, расслабляются после промёрзшего дня.

«Северный Олень» — не просто таверна. Это сердце Улвканта. Здесь решаются споры, расходятся слухи, делаются ставки, и льётся весь местный хмель. Хочешь понять, чем живёт город — сядь у камина и слушай.

Самое крупное, но почти забытое здание в городе. Стоит на возвышении, сложенная из чёрного местного камня и крепкого, тёмного дерева. Когда-то её строили как центр власти, но теперь её обходят стороной. Жизнь в Улвканте давно течёт не по бумагам, а по негласным договорам заключенным у камина.

Над массивной двустворчатой дверью висит выцветший герб города — каменный барельеф с изображением волка на фоне гор, когда-то гордо возвышавшийся, теперь — потрескавшийся и покрытый плесенью. Крыша тёмная, закопчённая. Стеклянные окна тусклые, замутнённые инеем, некоторые затянуты промасленной тканью.

Внутри — тишина и прохлада. В основном зале — длинные скамьи, старый овальный стол, за которым когда-то собирались старейшины. Потолок сводчатый, с тяжёлыми деревянными балками, откуда свисают потускневшие канделябры. Всё пыльное, устаревшее. Слышно, как под ногами скрипят половицы.

Окна почти всегда закрыты, свет — от пары масляных ламп. На стенах — старая карта окрестностей, давно не обновлявшаяся, и пожелтевшие списки жителей. Тут же — полки с актами рождения, смерти, браков. Отдельно — записи о нескольких исчезновениях в лесу, с припиской от руки: «Отправлено двое. Не вернулись.»

Кабинет главы деревни — маленькое помещение в глубине, с тяжёлым столом, кожаным креслом, и грубой железной печью. С тех пор, как Генрих погиб, его никто не разбирал: всё осталось как было.

Низкий сруб, покатая крыша, вырезанный деревянный крест над дверью и заколоченные окна. На дверь набита табличка с выцветшей надписью: "Больничный дом". На деле — это вовсе не полноценная лечебница, а общий деревенский лазарет, место, куда приносят тяжело больных, раненых или мёртвых, если хоронить сразу нельзя. Внутри темно и прохладно. Топят редко — только если кто-то действительно лежит Помещение одно, широкое и пустое. По углам стоят двое грубо сколоченных нар, между ними — деревянный стол с медной миской, на полках — свёртки трав, бинтов, мазей, всё старое, но аккуратно сложенное. В углу — низкий, крепкий стол с потёками — место, куда укладывают покойников, если не похоронили сразу. Запах — смесь сушёных трав, крови, дерева и сырости, въевшийся, как в стены. Освещается комнатка слабым светом через ставни, или факелами, если кто-то пришёл. В деревне врача нет. Больных лечит травница, если соглашается прийти, а тело обрядывает Виктор, молодой священник. Сюда заглядывают редко — всё, что можно, лечат дома, а мёртвых обычно хоронят быстро.

На окраине Улвканта, у каменного моста, где деревья подступают почти вплотную к городским стенам, стоит низкое широкое здание — некогда склад, теперь переоборудованный в мастерскую. Заметить его легко: у входа висит потемневшая вывеска в виде резного деревянного оленя — грубая, но узнаваемая. Стены из потемневшего камня обшиты деревянными досками, а сбоку — крытый навес, под которым лежат поленья, доски, щепа и стружка. Даже зимой под ногами хрустит древесная пыль.

Олаф — толстый, седой, с постоянно в запылённом кожаном фартуке. Вечно в опилках, с хитрым прищуром и запасом баек на любой случай. К чужакам дружелюбен — показательно, наигранно, но умело: с готовностью продаст любую вещь втридорога, приправив её тремя историями, как именно она спасла ему жизнь от медведя, от жены, или от запоя.

Внутри лавки — полумрак и запах смолы, дерева и пыли. Пространство заставлено добротной, но грубой утварью: стулья, табуреты, кружки, ложки, деревянные кубки и даже гроб, стоящий в углу, словно ждёт своего часа. На стенах — резные фигурки: олени, волки, медведи, лошади, рогатые твари с крыльями и клыками. Все — с выражением, с «характером». Многие — такие же, как в таверне «Северный Олень» — тоже его работа. Говорит: «Каждая со смыслом. Но не всякому скажу, с каким.»

Небольшое, немного покосившееся, но добротное деревянное здание с маленьким окошком, наполовину занесённым снегом. Внутри тепло, хотя топится слабее, чем в таверне. Сразу в нос бьёт смесь запахов сушёных трав, ягод, коры, мазей, настоек и копчёных корней. Пахнет сладко и терпко, но не неприятно — скорее, как в старом аптекарском сундуке. По стенам развешаны сотни пучков трав — от хорошо известных до совершенно незнакомых. Где-то висят связки лопуха, чертополоха, можжевельника, где-то сухие цветки, странные ягоды, клочья мха. Всё подписано криво, местным почерком. На полках стоят банки, склянки, пузырьки и глиняные горшки, в которых что-то настаивается, пузырится или пахнет мёдом и дымом. Вдоль стены — самодельная сушильная решётка, где постоянно что-то тлеет или подвяливается. Центральное место занимает большая, толстая, потёртая кожаная книга — журнал учёта, в котором хозяйка педантично ведёт записи, кому и что продала, в каком количестве, за сколько и когда. Там же можно найти многочисленные записи снотворных трав, включая частые отгрузки главе деревни Генриху — если до книги доберутся. На столе — ступки, ножи, травяные связки, сушёные корни, всё в лёгком беспорядке, но хозяйка точно знает, где что лежит. Лавка маленькая, но заставлена под завязку.

В самом сердце Улвканта, рядом с ратушей и пересечением двух каменных мостов, расположено тяжёлое, тёмное здание — кузница. Построена она из грубо обтёсанных брёвен, обожжённых временем и ветром, с массивной чёрной крышей и высоким, закопчённым дымоходом, который дымит только тогда, когда внутри разводят горн. Фасад украшен только навесом из досок и ржавым крюком, на котором висят пучки гвоздей и старый шлем. У входа — сани с углём, сваленные в снег металлолом, обломки топоров и ножей, охапки железа, мешки с углём и гнутые арматурины. Всё покрыто инеем.

Внутри прохладно и пахнет железом, гарью и углём. Когда горн не разожжён — тут почти как на улице. Но всё аккуратно разложено по местам. Горн, меха, наковальня, огромный деревянный стол, где выложены ряды болтов, подков, наконечников стрел, ножей, гвоздей. Стены почернели от дыма, пол утоптан, местами покрыт копотью и обломками ржавых изделий. Кое-где стоят незаконченные мечи, перекалённые топоры и даже зубья для деревенских пил.

Хозяйка — Хельдис. Молчунья, мускулистая, коренастая женщина лет пятидесяти, всегда в закопчённом кожаном фартуке и с закатанными рукавами. Чёрные волосы коротко подстрижены, лицо испещрено сажей, а голос грубый, но спокойный. Работает одна, без учеников — всё делает руками, без лишних слов. Несмотря на внешний суровый вид, если к ней отнестись с уважением, можно рассчитывать на помощь. Иногда даже починит что-то бесплатно, если сочтёт, что вы этого заслужили.

Не магазин, а чудо на колёсах. Точнее — разноцветная шатровая палатка, установлена на площади рядом с ратушей, будто влезла туда случайно, пока никто не заметил. Натянута из пёстрых, выцветших полосатых тканей, укреплена рогами, шестами и цепями. Выглядит нестабильно, но стоит — и вокруг неё всегда суета: звон, скрип, шорох, флажки, гирлянды, колокольцы. Лоренцо — странствующий торговец из далёких южных краёв. Говорит мягко, красиво, будто на сцене. Ухоженная козлиная бородка, из-под меховой накидки выглядывает расшитый камзол, с пальца не снимает серебряное кольцо. Появился в деревне около года назад и “пока осматривается”. Местные к нему относятся настороженно, но терпят — покупает, платит, не вредит. Внутри шатра всё развешано, разложено и переливается:

Полки из натянутых верёвок

Крючки с амулетами

Столы, заваленные пузырьками, камнями, монетами, игрушками, черепами птиц

Ящики с травами, ароматами, пыльцой

Банки с чем-то непонятным.

Запах — лаванда, смола, сгоревший перец, приторная вишня. Постоянно играет музыка с музыкальной шкатулки, которую никто не заводит.

Маленькая, незаметная башня, пристроенное прямо к церкви. Каменный фундамент, деревянные стены, узкие окна, почти всегда закрытые ставнями — чтобы книги не отсырели. Над входом выбито простое слово: "Книги", криво и выцветшее. Библиотека давно перешла в формальную опеку церкви, и теперь числится за викарием Виктором, хоть он, по его словам, "больше охраняет, чем управляет". Всего три небольших стеллажа, обтянутых парусиной от пыли и влаги Пара простых деревянных столов, к ним прикручены масляные лампы На полках — религиозные трактаты, жития, собрания проповедей, сборники деревенских баек, трактаты о чудовищах, пара книг по травничеству. У окна — небольшая печка, ее периодически топит Виктор, чтобы книги не отсырели. Запах — пыль, воск, старый пергамент и немного сырости. Основу библиотеки собрал покойный пастор, бывший уважаемым человеком, собирал “книги по совести” Виктор, новый пастор, привёз с собой несколько книг, в основном по трактовке богословия и символике Тольвмундра. Люди сюда почти не заходят, за исключением Лютера и Эльзы — они здесь иногда читают и обсуждают книги.

Небольшая каменная церковь стоит на окраине Улвканта, у самой кромки леса, словно нарочно возведённая ближе к границе между миром людей и духами природы. Построена из тёмного, чуть зеленоватого от мха камня, с высокой, крутой крышей из потемневшего сланца. На фронтоне над дверью выбит символ Тольвмундра — стилизованное колесо, выщербленное временем. У боковой стены — тонкая отдельно стоящая башенка с колоколом, который звонит лишь по праздникам или по случаю смерти.

Внутри холодный, полутёмный зал. Каменный пол испещрён трещинами, на стенах местами сохранились мозаики в виде узловатых деревьев. Алтарь заменяет тяжёлый валун, устланный шкурами животных, сухими травами и ветками, собранными из разных частей леса. Стены украшены амулетами: деревянными фигурками деревьев, масками из коры, зубами на нитях, перьями, костяными фигурками — всё в духе старого культа, больше напоминающего лесное святилище, чем организованную религию.

Сводчатый потолок поддерживают балки, увешанные оберегами, кулонами, куклами и мешочками — память о прихожанах, которых уже нет в живых. Запах — хвоя, пепел и смола.

Храм почти пустует. Местные сюда заходят редко, предпочитая молиться в лесу. Старого пастора уважали, но теперь служит Виктор — молодой, тихий, чужой для этих мест. Церковь соединена с библиотекой крытым переходом, дверь в который большую часть времени заперта.

Стоит чуть поодаль от ратуши, на возвышении, с которого открывается вид на часть замёрзшего канала и заснеженные крыши. Дом, как и почти всё в Улвканте, старый, основательный. Каменный низ, деревянный верх. Крыша высокая, готически остроконечная, покрытая сланцем. Потемневшие от времени балки, укреплённые железными скобами, и вырезанный на фронтоне резной олень — символ рода Карлсонов и одновременно знак Тольвмундра.

Перед домом — узкий дворик, обнесённый полусгнившей деревянной оградой. С угла нависает фонарь на кованом крюке, внутри которого тускло дрожит вечный огонёк на масле. Под фонарём — старая скамья и следы, как будто кто-то часто там сидел один.

Внутри — чисто, но мрачно. Деревянные балки под потолком, каменные стены на нижнем этаже, полы устланы шкурами. Всё выглядит крепким, надёжным, но давно обжитым и слегка выцветшим. Большой камин в зале, над которым висит старая охотничья винтовка и пара оленьих рогов. Мебель простая, добротная, сделанная на заказ — скорее всего, у Олафа. Запах в доме — старое дерево, смола, немного хвои и сушёной мяты.

Верхний этаж — жилые комнаты. Спальня Генриха и Эльзы, всё в ней аккуратно, словно застывшее время. У кровати — шкаф с резными дверцами, пара покрытых пылью игрушек. Но если приглядеться — есть и странности: замаскированный люк в полу, ведущий в подвал, а рядом в буфете — скрытая полка с пузырьками снотворного, которое Генрих подсыпал дочери каждый вечер.

В подвале — запертая железная решётка. Каменные стены, цепи на стенах, следы когтей, старые одеяла и пустая миска. Запах — крови, земли и железа. Это место держал в секрете даже от тех, кому доверял.

Теперь дом пустует. После смерти Генриха он опечатан, но не охраняется. Внутри остались следы жизни — недопитый чай на столе, расставленные по полкам книги, тёплая шерстяная шаль, брошенная на кресло. Всё — будто кто-то вот-вот вернётся. Но никто не вернётся.

Старая, полуобрушившаяся лачуга стоит на дне глубокого оврага, в лесной чаще, куда редко кто забредает. Сам овраг — мрачное, заваленное снегом ущелье, скрытое между валунами и корнями вековых деревьев. Сверху он кажется неприметным — если не знать, что искать, можно и не заметить. Спуск к нему опасен: скользкие камни, обледенелые корни, крутой склон.

Хижина как будто слилась с окружением. Стены из переплетённых веток, укреплённые мхом, грязью и костями зверей. Крыша провалилась в одном углу, но кто-то постоянно её латает — свежие заплаты из грубых тряпок и шкур. В стенах — прорези вместо окон, затянутые мутной плёнкой. Дверь перекошена, но крепко закрыта изнутри.

Окружает хижину чахлая изгородь из острых кольев и кусков металлолома — обломков серпов, крюков, ржавых пил. На кольях — кости, пучки трав, амулеты из шерсти и кожи. Всё покрыто инеем. На ветвях деревьев вокруг — странные обереги, тряпичные куклы без лиц, зубы, куски ткани, привязанные верёвками. Кажется, что они дрожат от ветра, но иногда — будто бы шевелятся сами.

Внутри — темно и тесно. Деревянный пол скрипит под ногами, а воздух густой от дыма и трав. Костёр в центре — без дымохода, дым уходит в щели. Над огнём — котёл, от которого пахнет одновременно сладким, гниющим и железным. Вдоль стен — низкие полки с банками, свёртками, костями, засушенными глазами, змеями в спирту, личинками, старинными книгами без обложек. Всё липкое, потрескавшееся и исписанное.

На потолке — подвешены клетки, в некоторых что-то шевелится. В углу — сплетённая из лоз и меха постель. На стене — рисунки углём, символы, чуждые человеческой культуре.

Это не дом, это челюсть, в которую зашёл сам. Здесь всё кажется живым: треск дерева похож на скрежет, ветер в щелях — на шепот. Время здесь будто тянется. Те, кто проводят внутри хоть немного, позже жалуются на плохие сны и навязчивые запахи.